ГОРЬКИЙ И ЧЕХОВ

Их   личные     взаимоотношения     начинаются    в   1898   году,    когда
совсем  еще  молодой  Горький  пишет  Чехову  в  письме:  “...Я  хотел   бы
объясниться Вам в искренней, беззаветной любви, кою питаю к Вам  со  времен
младых ногтей моих, я хотел бы выразить восторг перед удивительным талантом
Вашим...”  Нам  трудно  сказать,  как относился в то  время  к литературным
опытам Горького Чехов,  но ответное письмо содержит добрые слова: “Дружески
жму руку”. Казалось бы,  не так  уж  велика  разница во  времени  начала их
творческой деятельности  (первый  рассказ Горького “Макар  Чудра” выходит в
1892 году,  а первый  сборник Чехова “В  сумерках”  в  1887  году),  но эта
разница  в  5  лет   весьма  ощутима.  Горький  пережил  революцию  и  стал
основателем социалистического реализма, Чехов не дожил до  революции 13 лет
и считался писателем, завершающим традицию критического  реализма.  В  этой
смерти был свой смысл:  врач,  он  никогда бы  не принял кровопролития и не
оправдал бы, как Горький, кровь  во имя  святой  цели. Ранний  Горький весь
пронизан скрытыми цитатами и  ориентирами  на Чехова.  Широко использует он
чеховские приемы: открытые начало и конец, тесное  переплетение философских
идей с бытовыми житейскими  подробностями. Несмотря на  то  что Горький  не
заостряет свое внимание  на юмористических рассказах, он, вслед за Чеховым,
разрабатывает, скажем, толстовские идеи. В письме к Суворину Чехов называет
“основными положениями”  толстовства обличение войны  и суда, еще раньше, в
1886 году, выходит  рассказ “В суде”, где  показано не  менее впечатляющее,
чем  в  романе  “Воскресение”,  заседание  суда.  А  в  1894  году  Горький
опубликовал повесть “Горемыка Павел”, где описал “великий акт человеческого
правосудия”   над  Павлом   Арефьевым  Гиблым.   Манера  изображения   суда
чрезвычайно схожа с чеховской. Прокурор — добродушный человек с тараканьими
усами,   способный  придавать  своему  лицу  свирепое  выражение  голодного
бульдога,  защитник,  злоупотребляющий жалкими  словами. И  на  фоне  этого
гротескного  изображения  —  трагедия  несчастного  человека,  которому  не
разрешают в  последний раз побывать на могиле убитой им женщины. Существует
ряд  горьковских  рассказов, определенно ориентированных  на художественную
манеру Чехова. Очевидна связь между “Черным монахом” и  “Ошибкой” Горького.
Однако  чеховская   идея  Коврина   об  избранничестве  трансформируется  и
становится  мыслью  о  всеобщем  спасении людей  Кравцова.  Больше того,  в
черного  монаха Коврина не  верит никто, идея жизни ради других так  сильно
действует на Яро-славцева, что  он начинает представлять себя — ни много ни
мало! — учеником Спасителя. Со временем пути творчества этих двух писателей
расходятся, но связующие нити еще  есть.  Оба писателя  беспощадно  срывают
маски  с  реальности, указывают на  пошлость окружающей жизни. И главное  —
чеховский и горьковский идеал человека  некоторое время, пока положительным
героем Горького  не стал  революционер,  схожи. В  пьесе “Дядя Ваня” Астров
говорит  о  героине: “Она прекрасна, спора нет, но... ведь она  только ест,
спит,  гуляет,  чарует нас красотой — и  больше ничего.  У нее  нет никаких
обязанностей,  на  нее работают другие...  А  праздная жизнь  не может быть
чистой”. Почти то  же  говорит  и  Фома Гордеев:  “Красивый  человек и жить
хорошо  должен”.  Горький  найдет  свой  идеал  позже  —  в новом  герое  —
революционере и в Ленине, а Чехов так и не найдет свой идеал. Скоро Горький
увидел  ограниченность чеховского реализма  в отсутствии  призыва  людей  к
героическим   поступкам,   в   отсутствии   культа  человека  —   активного
преобразователя  действительности. В  письме  к жене,  сразу после  похорон
Чехова, Горький пишет о том, что пошлость в конечном счете восторжествовала
над гробом ее обличителя, и причину этого, несомненно, видит в пассивном ей
противостоянии.  Не случайным  является тот факт, что родным театром и  для
пьес   Чехова,  и  для  пьес  Горького  стал  МХТ.  Но   если,  по   словам
Станиславского,    Горький    —    “главный    начинатель    и    создатель
общественно-политической линии в  Художественном театре”, то пьесы Чехова —
его главный психологический источник, “не будет его  пьесы — театр потеряет
свой аромат”. Любопытно, что оба писателя переживали за  судьбу чужих пьес,
хотя и писали принципиально о разном. Правда, пьеса “На дне” кажется иногда
немного чеховской.  В ней  также  чувствуется томящая безысходность, гнетет
душный воздух застоявшейся жизни... Там нет положительного героя,  который,
вынув свое  горящее сердце, вел бы людей  к светлому будущему. Там у  людей
вообще  нет  будущего.  Горький частично использует и  некоторые  чеховские
приемы:  его  герои  также  не  слушают  друг  друга,  невпопад  произносят
символические фразы.  В одной из  своих статей Блок сказал, что  Горький не
совсем  интеллигент. Усомниться же в  том,  что  истинным интеллигентом был
Чехов,  не  может  никто.  Вероятно,  отсюда и  берет  начало  столь разное
понимание роли  интеллигенции. Для Чехова  интеллигенция  — лишь  прослойка
общества,  которая  в  большинстве своем  в душе еще  больше опошляется  от
самодовольного  сознания  принадлежности  к  интеллигенции.  Они  вовсе  не
интеллигенты  в  душе.  А те,  кто  болезненно  чувствуют,  как  Васильев в
“Припадке”,  ужас  и   грязь  общества,   вынуждены  пить  на  ночь   бром.
Интеллигенция  Горького  —  “ломовая  лошадь  истории”, которой  предписано
вынести на  себе тяжесть предводительства,  ведя  за  собой народ,  который
будет  завершать  дело  революции. В написанном  после смерти  литературном
портрете  человека  с  “мягкой,  милой улыбкой”  видно  — Чехов остался для
Горького таким, каким он виделся в юности.