О черте
О черте




Осенью — печальной порой увядания и смерти — тяжело жить! Серые дни, плачущее небо без солнца, тёмные ночи, угрюмо поющий ветер, осенние тени — густые и чёрные тени! — всё это навевает на человека мрачные думы, в душе его рождается таинственный ужас пред жизнью, в которой нет ничего устойчивого, вечно всё колеблется: родится, разлагается, умирает — зачем?.. Какая цель?.. Иногда нет сил бороться с тьмою дум, что охватывают сердце поздней осенью, — поэтому всякий, кто хочет скорее пережить их горечь, — пусть идёт им навстречу. Это единственный путь, которым человек может выйти из хаоса тоски и сомнений на твёрдую почву уверенности в себе. Но это трудный путь... Он идёт сквозь терния, они до крови рвут живое сердце ваше, и всегда на этом пути ждёт вас — чёрт. Это именно тот, лучший из всех известных нам чертей, с которым познакомил нас великий Гёте... Об этом чёрте я и рассказываю. Чёрту было скучно. Он слишком умён для того, чтоб всегда только смеяться, он знает, что в жизни есть явления, которые и сам чёрт бессилен осмеять, — никогда он, например, не касался острым ножом своей иронии величественного факта своего бытия. По правде говоря, этот наш любимый чёрт гораздо более дерзок, чем умён, и, если присмотреться к нему внимательно, пожалуй, окажется, что он, как и мы, большую часть своего времени посвящает пустякам. Но оставим это, — мы ведь не дети, не будем же ломать лучшую из наших игрушек, доискиваясь, что скрыто у неё внутри. Однажды чёрт шлялся по кладбищу среди могил во тьме осенней ночи; ему было скучно, он тихо свистал и, поглядывая вокруг себя, искал развлечений. Он насвистывал старинный романс — любимый романс моего отца:. Как от ветки родной Лист, осенней порой, Оторвавшись, по ветру летает... А ветер вторил ему, с воем носясь над могилами между чёрными крестами, по небу медленно ползли тяжёлые тучи осени, орошая холодными слезами тесные жилища мертвецов. Жалкие деревья кладбища пугливо скрипели под ударами ветра, простирая к безмолвным тучам свои оголённые ветви. Ветви задевали за кресты, и тогда на кладбище рождался угрюмый шорох — звук тяжёлый и пугающий... Чёрт свистал и думал: «Любопытно, как чувствуют себя мертвецы в такую погоду? Вероятно, сырость проникает туда, к ним, и, хотя они со дня смерти навсегда застрахованы от ревматизма, однако, должно быть, неприятно!.. Разве вызвать одного из них и побеседовать с ним? Всё-таки развлечение для меня и для него, я полагаю... Вызову! Где-то тут сунули в землю знакомого мне литератора... При жизни я, бывало, посещал его, — почему бы не возобновить знакомства? Все люди этой профессии ужасно требовательны, — посмотрим — вполне ли удовлетворяет их могила? Но где же она?» И сам чёрт, который, как известно, всё знает, долго бродил по кладбищу, прежде чем нашёл могилу литератора... — Эй, слушайте! — крикнул он, стуча когтями по тяжёлому камню, которым был придавлен его знакомый. — Вставайте! — Зачем? — глухо донеслось из-под земли. — Нужно... — Не встану... — Почему? — Да — вы кто? — Вы меня знаете... — Цензор? — Нет! — Может быть, жандарм? — Нет, нет! — И не критик? — Я — чёрт... — А! Сейчас вылезу. Камень сдвинулся с могилы, земля разверзлась, и из неё явился скелет. Это был самый обыкновенный скелет, почти такой, по каким студенты изучают анатомию костей; только он был грязный, не имел проволочных связок, да в пустых впадинах, на месте глаз, у него сиял голубой, фосфорический свет. Он вылез из земли, встряхнул кистями, чтоб сбросить приставшую к ним землю, кости сухо стукнули друг о друга, и он, подняв череп кверху, посмотрел своим голубым, холодным взглядом в тёмное небо, покрытое тучами. — Здравствуйте! — сказал чёрт. — Не могу, — кратко ответил писатель. Говорил он тихо и таким странным звуком, точно две кости, чуть слышно скрипя, терлись одна о другую... — Извиняюсь за мое приветствие, — любезно сказал чёрт. — Ничего... Но зачем вы меня подняли? — Хотел предложить вам прогуляться, — не более этого... — А-а! Я с удовольствием пройдусь немного... Хотя погода прескверная. — Полагаю — вы не боитесь простуды? — спросил чёрт. — О, нет, я ведь ещё при жизни основательно простудился. — Да, помню, вы умирали совсем остывшим. — Ещё бы!.. Всю жизнь меня так усердно охлаждали... Они шли рядом друг с другом по узкой дорожке, среди могил и крестов; из глаз писателя падали на землю два голубые луча и освещали дорогу чёрту... Мелкий дождь кропил их, и ветер свободно пролетал между голых ребер писателя, сквозь грудь его, в которой уже не было сердца. — Мы идём в город? — спросил он у чёрта. — Что вас интересует там? — Жизнь, государь мой, — бесстрастно объяснил писатель. — Ба! Она ещё имеет для вас цену? — Ещё бы! — Но почему? — Как сказать? Человек всё измеряет количеством своих усилий, и, если он принёс простой камень с вершины Арарата, — камень будет для него драгоценностью... — Бедняга! — усмехнулся чёрт. — Но и счастливец! — холодно возразил писатель. Чёрт молча пожал плечами. Они уже вышли с кладбища, пред ними лежала улица — два ряда домов, а посреди них — тьма, в которой жалкие фонари ярко свидетельствовали о недостатке света на земле. — Скажите, — заговорил чёрт после паузы, — каково вам в могиле? — Теперь, когда я привык к ней, — ничего, очень покойно, но сначала, знаете, было ужасно скверно. Болван, который заколачивал гвозди в крышку гроба, вбил зачем-то гвоздь мне в череп. Это, конечно, мелочь, но всё-таки неприятно было. Я, знаете, готов был думать, что это некий ехидный символизм, желание испортить мой мозг, при помощи которого я, бывало, сам кое-что портил людям... Потом явились червяки. Они, чёрт их возьми, кушали меня ужасно медленно... — Еще бы! — сказал чёрт. — И нельзя их винить за это — пропитанное желчью тело совсем не вкусное блюдо... — Сколько на мне было тела! Сущие пустяки... — возразил писатель. — А всё-таки съесть его — скорее неприятная обязанность, чем удовольствие... Вот, например, издателей черви едят быстро и с наслаждением. — Это понятно — они, должно быть, вкусные... — А что, осенью в могиле сыро? — спросил чёрт. — Сыровато, но к этому привыкаешь... Собственно говоря, больше всего беспокоят разные идиоты, которые, шляясь по кладбищу, случайно натыкаются на мою могилу. Не знаю — сколько времени лежу я в земле... так и сам я и всё вокруг меня неподвижно — представление о времени недоступно мне... — Вы лежите в земле четыре года, скоро уже пять будет, — сказал чёрт... — Да? Вот как... Было у моей могилы за это время три человека... Раздражают, будь они прокляты! Один, знаете, прямо отверг факт моего существования, — пришёл, прочитал надпись и с уверенностью говорит: «Такого не было! Никогда я не читал такого... но фамилия знакомая — во дни моей юности человек с такой фамилией имел в нашей улице тайную кассу ссуд...» Как это вам нравится? А я шестнадцать лет печатался в самых распространённых журналах и трижды при жизни издавался... - После смерти вас издали два раза, — сообщил чёрт. — Вот видите!.. А то пришли двое, и один из них говорит: «А! это тот?» — «Он самый», — ответил другой. «Н-да, тоже и его читали во время `оно». — «Всех читают...» — «Что, бишь, провозглашал этот?» — «Обыкновенно, — идеи добра, красоты... ну и прочее...» — «Да, да, помню...» — «Язык у него был дубоват». — «Сколько их лежит в земле!» — «Да, русская земля талантами богата...» И ушли... быки!.. Я знаю — тёплые слова не повысят температуру могилы, и я их не хочу, но всё-таки обидно! И ах как мне хотелось обругать их!.. — Вы бы и ругнули хорошенько! — усмехнулся чёрт. — Нет, неловко, знаете... Канун двадцатого столетия и — вдруг! — мертвецы ругаются... Нелепо... И, наконец, очень жестоко по отношению к материалистам. Чёрту снова становилось скучно. «Этот писатель и при жизни желал быть женихом на всех свадьбах и покойником на всех похоронах — и теперь, когда всё умерло в нём, — честолюбие его живо. Но разве для жизни человек важен? Важен лишь дух человека, и только дух его достоин рукоплесканий и поклонения... Как скучны люди!..» Чёрт уже хотел предложить писателю возвратиться в могилу, как вдруг в его злой голове вспыхнула одна идея. Они были в этот момент на площади, и со всех сторон их окружали тяжёлые громады домов. Над площадью низко нависло чёрное мокрое небо; казалось, оно опирается на кровли. — Послушайте-ка, — сказал чёрт, любезно наклоняясь к писателю, — не хотите ли вы посмотреть, как живёт ваша жена? — Я, право, не знаю, хочу ли, — медленно проговорил писатель. — Э, да вы совершенный мертвец! — воскликнул чёрт, подзадоривая его. — Нет, почему же? — И писатель бодро встряхнул костями. — Я не прочь... Ведь она меня не увидит? А если увидит — не узнает? — О, разумеется! — уверил его чёрт. — Я, знаете, потому это говорю, что она — не любила, если я надолго уходил из дома... — объяснил писатель. И вот стена одного дома куда-то исчезла или же стала прозрачной, как стекло. Писатель видел внутренность больших комнат, и в них было так светло, удобно, красиво... — Славная обстановка! — одобрительно проскрипел он, — очень хорошая обстановка! Живя в такой, я бы, пожалуй, ещё и теперь не умер... — И мне тоже нравится, — улыбаясь, сказал чёрт. — И ведь недорого стоит — тысячи три... — Гм... это недорого?.. Помню, что самое крупное моё произведение дало мне восемьсот пятнадцать рублей... я почти год работал над ним... Но кто же тут живёт? — Ваша жена, — сказал чёрт. — Да? Вот как!.. Э... это хорошо... А женщина, — она и есть? Жена моя? — Она... Вот явился её муж... — Она стала красивая... и как хорошо одета! М-м... Муж, говорите? Какой здоровый малый; рожа у него довольно-таки вульгарная... но — добрый человек, кажется... Право же, лицо глуповатое! И даже пошлое... Впрочем, такие лица нравятся женщинам... — Хотите, я вздохну за вас? — предложил чёрт, ехидно поглядывая на писателя. Но тот был увлечён зрелищем... — Какие у них весёлые лица! Они оба, очевидно, довольны жизнью... Она его любит, не знаете? — О да, очень... — А он — кто? — Приказчик из магазина мод... - Приказчик из магазина мод... — медленно повторил писатель и долго не говорил ни слова. Чёрт смотрел на него и весело улыбался. - Что, нравится вам всё это? — спросил он. Писатель с усилием заговорил: — У меня были дети... сын и дочь... Я думал — вот у меня есть сын, он тоже со временем будет порядочный человек. Я думаю — приказчик, должно быть, плохой педагог... и сын мой... Пустой череп писателя печально закачался... — Смотрите-ка, как он её обнимает! Превесело им живётся! — воскликнул чёрт. — Да-а... Что же он, приказчик-то, богатый? — Был беднее меня, но богата ваша жена... — Жена? Откуда у неё взялись деньги? — А от продажи ваших книг! — Та-ак, — сказал писатель, тихо покачивая своим голым и пустым черепом. — Та-ак! Выходит, что я больше всего работал для некоего приказчика? — Пожалуй, что именно так и выходит, — весело согласился чёрт. Писатель посмотрел в землю и сказал чёрту: — Проводите меня в мою могилу. ...Было темно; шёл дождь, по небу тяжело плыли тучи, и писатель, постукивая костями, стремительно шагал к своей могиле... Чёрт шёл сзади него и весело посвистывал... Читатель, разумеется, недоволен. Читатель объелся литературой, и даже люди, которые пишут лишь для того, чтоб угодить ему, очень редко приходятся ему по вкусу. В данном же случае читатель недоволен ещё и тем, что мною ничего не сказано про ад. Так как читатель справедливо убеждён, что по смерти он попадает в ад, ему ещё при жизни хочется знать что-нибудь об аде. Но, право же, я ничего не могу сказать приятного читателю, ибо ада нет, нет ада огненного, который так легко себе представить. Однако — есть нечто другое, и неизмеримо более страшное. Тотчас же после того, как доктор скажет про вас вашим близким: «умер...», вы вступите в некую безграничную, ярко освещённую область, и это есть область сознания ваших ошибок. Вы лежите в могиле, в тесном гробу, и пред вами проходит, вращаясь, как колесо, бедная жизнь ваша. Она движется мучительно медленно и вся проходит — от первого сознательного шага до последней минуты жизни вашей. Вы увидите всё, что скрывали от себя при жизни, всю ложь и мерзость вашего бытия, все мысли ваши вы вновь передумаете, вы увидите каждый неверный ваш шаг, вся жизнь ваша возобновится — вся до секунды! И для того, чтоб усилить муки ваши, вы будете знать, что по той тесней и глупой дороге, по которой шли вы, — идут другие, и толкают друг друга, и торопятся, и лгут... И вы понимаете, вы ясно видите — всё это они делают лишь для того, чтоб со временем узнать, как позорно жить такой гнусной, бездушной жизнью. Но, видя их торопливо идущими к своей гибели, вы ничем не в состоянии предупредить их: ни крика, ни движения не сделаете вы, и желание помочь им будет бесплодно рвать душу вашу... Хорошо? Проходит пред вами жизнь ваша и снова возвращается, и снова вы видите её с начала... и нет конца работе вашего сознания, и не будет конца ей... и ужасу мук ваших не будет конца никогда... никогда!
1899 г.

ПРИМЕЧАНИЕ

Впервые напечатано в журнале «Жизнь», 1899, книга первая, январь. Включалось во все собрания сочинений. Печатается по тексту, подготовленному М.Горьким для собрания сочинений в издании «Книга».