Хороший Ванькин день. Эскиз
Хороший Ванькин день. Эскиз




...Проснувшись, Ванька запустил обе руки в свои волнистые, русые вихры, прилежно почесался, и круглая рожа его расплылась в широкую сияющую улыбку. Его щёки, приподнятые улыбкой кверху, округлились, как два румяные яблока, около голубых глаз собрались лучистые складки, и умильно прищуренные глаза, сверкая из двух узких щёлочек, осветили всю его молодую жилистую фигуру светом гордости и счастья... Вышел в люди! Третьего дня Ванька, придя из деревни, порядился в подмастерья к маляру Филимонову, у которого раньше прожил четыре лета в учениках, — порядился за целые тридцать рублей в лето! Вчера он получил треть денег в задаток, шесть рублей отослал домой, купил за рубль восемь гривен гармонию, — потому что как же можно мастеровому человеку без гармонии жить? — купил жилетку за три четвертака, а остальные деньги обрёк на «прогул». Сегодня — праздник, и Ванька намерен должным образом отпраздновать своё повышение. Он вскочил с нар и стал обувать сапоги. Вчера вечером он их смачно намазал дёгтем, и теперь от них идёт этакий задорный запах, от которого даже в носу щиплет; они стали мягкие, лёгкие и чуть ли не сами собой вскочили Ваньке на ноги. Обувшись, он взглянул на нары, где в разнообразных позах раскинулось шесть тел, а в самом углу, свернувшись в калачик, спал ученик Гришка, отбывавший второй год ученья. Ванька сделал строгое лицо и, подойдя к нему, дёрнул его за ногу. — Ты, дьяволёнок! Дрыхни! — А? — сонно спросил Гришка. — Иди воды налей в рукомойник... Заспался... — Счас... — пообещал Гришка и, поджав ногу, заснул. Новый подмастерье ещё строже сдвинул брови и опять протянул руку к ноге ученика... Но вдруг смешливо фыркнул, махнул рукой и пошёл в угол мастерской. Там над грязной лоханью висел глиняный умывальник, похожий на человеческую голову, повешенную за уши. Воды в нём было много, и Ванька, с удовольствием фыркая и отдуваясь, полными пригоршнями стал плескать её себе на лицо. Потом он отпер свой сундучишко, стоявший под нарами, достал оттуда рушник, новую ситцевую рубаху, жилет и гармонию, вытер лицо и руки, причесался, надел рубаху, жилет и захотел узнать — каково он теперь выглядит? Но зеркала у него не было. Это обстоятельство заставило Ваньку несколько секунд задумчиво простоять среди мастерской, после чего он нашёлся — вышел в сени и там, открыв кадку с водой, насладился отражением своей круглой довольной рожи. Оказалось, что нужно ещё раз причесаться. Он исполнил это и снова задумался — что же теперь делать? Идти в трактир? Но ещё рано, и трактиры по случаю праздника должны быть заперты... Он сел на лавку под окном и посмотрел на двор. Двор был грязный, сплошь заваленный всяким хламом, но всё это было облагорожено ярким блеском весеннего солнца, и оно настоятельно поманило Ваньку вон из низкой комнаты с серыми от сырости стенами, вон — на воздух и на свет. Он взял подмышку гармонию, надел картуз и вышел из мастерской, решив дождаться у ворот, когда проснутся товарищи, и вместе с ними идти пить чай... Степенно усевшись на лавке у ворот, Ванька положил гармонию себе на колени, а она при этом как-то просительно пискнула, точно говорила: — Поиграй! У Ваньки не нашлось резона отказать гармонике в её желании, — в нём широкой волной переливалось доброе и живое чувство радости, охота заиграть и запеть на всю улицу; он взял гармонику в руки и бойко извлёк из неё переливчатый аккорд. Хорошо! Он улыбнулся задорным звукам и, перебирая пальцами по клавишам, вполголоса стал подпевать: Да и оженила молодца Да чужа дальня сторона-а И чу-ужа дальняя сторонка... — Фармазон! — раздался резкий возглас. — Обедня ещё идёт, а ты уже дьявола тешишь... Экий бусурман некрещёный! Это ругалась стряпка Тимофеевна, высунув красное толстое лицо из окна над головой Ваньки. В другое время он сцепился бы с Тимофеевной зуб за зуб, но сегодня у него не было такого желания, хотя эта баба много горьких обид нанесла ему в ту пору, когда он был ещё учеником. — Али ещё не отошла? — изумился он, поднимая кверху улыбавшееся и немного сконфуженное лицо. — Не отошла! Ишь выпялился, ни свет ни заря...-Где бы в церковь сходить... Окно закрылось... Ванька с сожалением взглянул на гармонию и живо сообразил, что если он пройдёт в конец улицы и там сядет на Фроловском пустыре, то может играть сколько душе угодно — никто ему не помешает. Поправив картуз на голове и сунув гармонию подмышку, он двинулся вдоль по улице неторопливой походкой гуляющего человека, гордо неся свою голову, степенно поглядывая по сторонам, а внутри его всё играло и вздрагивало в страстном желании вырваться наружу в песне, в смехе, в пляске — как-нибудь и в чём бы то ни было — лишь бы вырваться. Вот идёт навстречу ему старуха-нищая, стуча костылём по тротуару, изогнутая в дугу, обвешанная лохмотьями. Ванька, поравнявшись с ней, спрашивает её, сунув руку в карман своих штанов: — Копеечка есть у тебя, бабушка? — Есть, родимый, есть, — торопливо отвечает старуха. — Ну-ка давай её... а это тебе, для праздника, семишник... И он даёт ей две копейки, даёт и с чувством довольства и радости слушает добрые пожелания, которыми старуха устилает ему путь. На крыльце одного дома лежит большая серая длинномордая собака — Ванька чувствует неодолимую охоту приласкать её... Он складывает губы трубой, протягивает к собаке руку и, щёлкая пальцами, посвистывает ей: — Фью, фью! Цы! Подь сюда... Барбос! Дружок! Славный пёс... ну — фью, фью! Но собака не расположена любезничать с Ванькой; она косит на него глаза, скалит зубы и урчит. — Дура! — говорит ей Ванька, проходя мимо собаки, но он нимало не обижен её поведением. Телега ломового извозчика, нагруженная какими-то бочками, вывернулась из переулка и задела колесом за тумбу. Извозчик, восседая на бочках, бьёт лошадь вожжами и безнадёжно ругается. Ему лень слезть на землю, хотя положение дела и требует его присутствия на ней. Но Ванька сегодня готов помогать всем людям на свете: ему приятно жить в этот ясный день, и он, не думая, желает быть для всех приятным... — Вороти левее, дядя! — советует он извозчику, кладёт гармонию на тумбу и хватается за телегу, изо всей силы пихая её в сторону. — Спасибо! — говорит извозчик, оскалив зубы. — Молодчага ты, парень! — Вали, поезжай! — отдуваясь от напряжения, говорит Ванька. Вот он приходит на пустырь. Там толпа ребятишек играет в бабки. Ванька рад их видеть и в то же время чувствует, что неловко так прямо сесть да и заиграть, при мальчишках. Надо хоть поговорить с ними, что ли... И, присмотревшись к ходу игры, он уже командует мальчишкам: — А ты, картуз, с навеса-то не бей, это не порядок! Бей в разрез, чтобы, значит, — битка в кон, — бабки в бег... Вот... Ну-ка, рыжий, пометься хорошенько... р-раз! Ловко! Двух цен вышиб... аи да рыжий! Ну-ка ты теперь... а ты не нашагивай, шагай в меру, на что прискакиваешь? Вот те и мимо дал! Ребятишкам нравится Ванькино участие в их игре, они видят в нём знатока дела и внимательно прислушиваются к его замечаниям, один из них даже решается отдать под его опёку свои действия, начинает спрашивать его. - Куда мне катить? Остаться у кона? Ванька серьёзно рассматривает его битку, находит её легкой, выбирает другую. Потом советует, как надо целить в кон. — Ты левый глаз прищурь, руку вытяни по правому глазу, потом размахнись ей и, когда она в одну точку с глазом встанет, — пускай битку! Понял? Других ребятишек тоже интересуют его уроки, и, окружая его, они наперебой спрашивают у него советов. Он никому не отказывает и, чувствуя себя хозяином положения, становится внушительно серьёзным. Но вспомнив, что уже в мастерской, наверное, встали и пора идти в трактир пить чай, он оставляет мальчишек и вновь идёт по улице, углублённый в мечты о том, как он будет сидеть в трактире и слушать «машину». Она играет одну очень хорошую, но трудную музыку, которую куда как хорошо бы перенять и изобразить на гармонике!.. После полудён Ванька снова на улице. Заломив картуз на затылок, с лицом, красным от оживления и нескольких рюмок водки, выпитых давеча в трактире, Ванька шествует с гармонией в руках и с могучей радостью в сердце, — с радостью, которую он должен сдерживать, ибо у неё нет выхода, не во что отлиться, — шествует и смутно ждёт чего-то очень хорошего и от себя и от людей. Он не пьян, но считает нужным показывать, что немножко «клюкнул», — это придаёт человеку больше шика и удальства. Он пошатывается на ногах, щурит глаза и часто, размашистым движением руки, поправляет картуз на голове, сбивая его всё более на затылок. Ему хочется петь, и он затягивает высоким фальцетом: И уж ты, с-сад ли, м-мой сад! Да сад зелё-ененький... Но суровый полицейский солдат, стоящий среди улицы, против такого развлечения. — Эй ты!.. — говорит он Ваньке и внушительно грозит ему пальцем. Ванька обрывает песню и двигается на полицейского с добродушнейшей рожей, вопрошая его: — Нельзя рази? Полицейского подкупает эта праздничная фигура своим юным довольством, и он отечески внушает: — На улицах пение не дозволяется... — Не дозволяется? — переспрашивает Ванька. — Никак нельзя... Ступай домой... а то иди за город и там — можешь... — За городом? — Вот... Вон иди за кладбище и — вали там... — Там, стало быть, можно? — Сколько хошь... — Ну... благодарю! Спасибо... угостить папироской? Желаете? — Нам нельзя... на посту мы... — А то — извольте... — Не надо... иди себе тихо... иди. — Могу... я понимаю — строгость! — говорит Ванька, хмуря брови, и мирно отходит от полицейского. Но как же и чем ему выразить обуревающее его чувство жизни? Отойдя несколько сажен, он снова вполголоса начинает напевать: На том ли поле серебристом Стояла дева пред лу-уной И увер-ряла небо — чистым Хр-рани до гроба свой спокой... Вспомнив о полицейском, он оглядывается назад и видит, что страж укоризненно кивает ему головой. Тогда Ванька кричит ему, приставив ко рту кулак: — Не буду больше... не буду! И, махнув рукой, некоторое время идёт молча, чувствуя стеснение и чего-то желая. Вот маленькая бакалейная лавочка. Ванька фертом входит в неё и вежливо говорит: — Дозвольте папирос... — Каких вам?.. — Каких? В... пять копеек десяток! — Вот извольте—«Ласточка»!! — «Ласточка»? Хорошие? — Самые лучшие... — Беру... А теперь дозвольте... полфунта орехов. — Каких — кедровых, волоцких, простых? — Какие лучшие... которые скуснее... — Это волоцкие, — решает лавочник. — Дозвольте полфунта волоцких... У него есть папиросы, да и орехов он совсем не хочет, но нужно же что-нибудь делать! А тут, покупая, по крайней мере хоть с человеком говоришь... Из такого же мотива Ванька заходит в портерную и выпивает там бутылку пива. Но в портерной пусто, скучно и душно. Несколько ошалевший от пива, он снова шагает по улице и чувствует, что теперь уже ему можно и не притворяться пьяным — и так хорошо его пошатывает. В голове у него туман, и на сердце уже менее ясно... А всё-таки хочется петь. Он присноравливает гармонику и играет на ней знакомые мотивы, то и дело сбиваясь с одного на другой. Но и это не удовлетворяет его... Тогда он начинает подыгрывать на губах: Ти-рли-рлю-та, ту-та-ту-та... Это ему нравится, и он победоносно смотрит вокруг себя. Но он находится на какой-то глухой улице, на ней всего двое или трое прохожих... Даже и домов нет — одни заборы... а вон железная решётка, за ней — газон, за газоном и группой деревьев — большое белое здание с массой окон... Ванька мельком вспоминает, что это здание — институт и что два года тому назад он красил в нём полы... Он идёт дальше... и в душу ему змеёй вползает скука, губительница людей... Он чувствует это и делает усилие изгнать её. Гармоника растягивается в его руках во всю длину мехов и пронзительно, крикливо поёт забористые аккорды, а Ванька уже с яростью подпевает: Ти-рли-рлю-та, ту-та-ту-та — И шёл я и мимо института!.. Слова эти являются у него совершенно неожиданно, и он сначала даже изумлён ими... но после краткой паузы Ванька вдохновенно и во всё горло орёт: Ти-рли-рлю, та-ту-та-ту-т — Стоит крепко д' институт! Это кажется Ваньке ужасно смешным, он открывает рот и, прижав гармонию к животу, — хохочет во всю ёмкость своих лёгких, хохочет над своим творчеством, и долго он хохочет, прижавшись спиной к забору и покачиваясь на ногах... Заходит солнце, бросая на белую штукатурку домов розовый отблеск; бесшумно стелются по улице тени... Идут парами гуляющие, постукивая о тротуары тростями, в сыром весеннем воздухе звучит смех и говор... И рыдающий голос Ваньки громко возглашает: — Я сам м-мастер... а ты дерёшься... Можешь ты это... а? Ванька является в улицу из какого-то узкого переулка, является растрёпанный, развинченный и, очевидно, глубоко оскорблённый. Издали кажется, что он на каждом шагу своего пути преодолевает некоторые, ему одному видимые, препятствия, — так высоко он поднимает ноги и так часто сворачивает в сторону с прямой линии... Из уст его медленно исходят горькие упрёки по чьему-то адресу, а слова его так же путаются, как и ноги... М-мороз трещит, я вью-га воет, И тройка к-коней у ворот — Луна сия-ит... — Ты чего орёшь? — строго спрашивает Ваньку какой-то барин, высокий и в фуражке с красным околышем. Ванька таращит на него глаза и объясняет: — Я пою, ваша степенс... по случаю праздника... и как теперь я — ма-астер... фью! будет уж! шабаш! я теперь — сам мастер! Ванька с гордостью колотит себя кулаком в грудь и вдруг со слезами в голосе кричит: — Но он меня — за волосы... — А вот я тебя — в полицию отправлю! — сурово восклицает барин. - Не надо! — отрицательно качает головой Ванька. — Я больше не буду... я понимаю — порядок! И... я уйду. Что такое? Разве я — что-нибудь могу?..
1898 г.