Делёж
Делёж




От церкви на площадь падала большая и густая тень. Недавно перестал идти обильный летний дождь, и между выбоинами в мостовой площади скопились маленькие лужицы воды. Тусклые там, где их покрывала тень от церкви, они отливали серебром вне границ тени, отражая в себе лучи луны — полной, яркой и неподвижно стоявшей в мягком синем небе. Отошла всенощная, и через площадь в разные стороны расходились тёмные фигуры людей. Они, осторожно обходя лужи, пропадали в улицах — пяти узких каналах, выходивших на площадь. И вот на ней стало пусто, тихо и печально. Тогда в тени около церковной паперти раздался слабый звук металла, упавшего на камни, и откуда-то вышла маленькая фигурка. Она, странно подпрыгивая, побежала по мостовой и вдруг уменьшилась — не то наклонилась, не то упала на землю. В то же время из одной улицы появилась крупная, немного согнутая фигура человека и, медленно шагая, направилась в сторону первой. Шла она, не разбирая дороги, и лужицы воды то и дело всхлипывали под её ногами, разбрызгиваясь по сторонам. Вот они обе сошлись в одну массу, — вторая фигура скрыла собой первую, изогнувшись над ней. - Ты чего шаришь? — раздался хриплый, надтреснутый бас. — Пятачок! — ответил звонкий детский альт, озабоченно и тревожно. — Стал считать, сколько всего, а он, еретик, вырвался из рук, да и покатился. Сколько вот ищу! Ах ты! — Верно знаешь — пятачок? — меланхолично спросил бас. — Ну, ещё бы! Она всегда пятачок даёт... Это вот её и был. — Кто — она? — Она-то? Барыня такая... - И всегда пятачок? — вздохнул большой. — Всегда... — кратко и озабоченно кинул мальчик. И всё так же плотно слитые в густое тёмное пятно, они оба замолкли, тщательно шаря по земле. — Не найти! Вода. Грязь. А монета крупная. Жаль! — проговорил бас, вздохнул и выпрямился. — А наплевать ин! — вдруг решил маленький и тоже встал во весь рост. Он был горбат, а его собеседник высок, тонок и странно съёжен. Казалось, что его сильно ударили сверху по голове и она у него глубоко вошла в плечи. — Наплевать? — задумчиво переспросил он. — Ишь ты! Много, значит, насбирал? — Ежели без пятачка — двадцать две! — самодовольно ответил горбун. — Хорошо дают, значит! А вот мне — не везёт! Ступай, говорят, работай. В трудолюбивый дом. Вроде как бы в тюрьму. Хе! Разве я могу... со всякой рванью? Ты мал вот... ничего не понимаешь. Он заговорил обиженным тоном, а кончил уже с раздражением. Оба они стояли неподвижно друг против друга. — Этто меня сцопали в дом-то, — оживлённо заговорил горбатый мальчик. — Привёл бутошник... а там этакой дяденька в очках. Бутошник говорит: "Вот, говорит, ваше благородие, — поймал! Получите!" Тот меня сейчас же мочало щипать засадил. Жарко. Беда! В глаза, в нос — пыль лезет. Уж я чихал, чихал! Ах ты! — И мальчик засмеялся, вспомнив, как он чихал. — Ну? — с интересом спросил большой. — Ничего. Убёг на другой день. — Убёг? — Убёг... — Ага! Вот видишь ты! — с большим торжеством в тоне заявил большой, но не пояснил, что именно нужно было тут видеть. Где-то в одной из улиц раздались дребезжащие звуки трещотки ночного сторожа. Вслед за ними раздался удар в колокол. Печальный медный звук, волнуясь, поплыл в воздухе, медленно угасая и точно жалуясь на что-то. — Идти уж! — сказал мальчик и двинулся вперёд. — Ты куда? Квартира — мать-отец есть, али так где? — спросил его собеседник, крупно шагая рядом с ним. — Я-то? Так. Мать померла в холеру. Я тут у тётки. — Родная? — Тётка-то? Нету. Где уж ей? Так, злая пьяница... — ответил мальчик, очевидно, имевший высокое мнение о родных. — Бьёт? — Ищо бы! Вот как дует... Чем попадя... — Это уж всегда так, — утешил его спутник. Они вошли в узкую улицу и медленно шагали вдоль её, держась тени зданий... Кругом было пустынно и темно. Где-то громкий дребезг пролётки нахально врывался в печальную тишину ночи... — А отец? — Отца-то не было... — равнодушно ответил мальчик. — А! Бывает и это. Часто бывает. У нас тоже вот горничная — родила сына, а отца нет! Почему такое? Где? Тю-тю! — юмористически печально рассказал старший из спутников. Мальчик тихо рассмеялся и, помолчав, задумчиво проговорил: — В нашей улице много ребят, которые без отцов родились. Это вот потому всё, что уж больно свободно матери-то ихи гуляли, — тоном взрослого и не без цинизма кончил он. — Верно! А ты из какой улицы?.. — Я? Из Полевой. А ты? — А я с той, на которой лучше. У меня, брат, нет квартиры-то. Была она... да вчера выгнали вот... — А ты кто? — тихо спросил мальчик, поднимая голову и заглядывая в лицо своему спутнику. — Я, брат, лакей был... Ха-ароший лакей! Большие жалованья получал. Ну... спился. От хорошей жизни... спился. Где бы держаться мне за фарт и руками и зубами, — я зачертил вовсю. Потому — скучно жить... И больше ничего... Я и давай пить. Попил — и пропал. Здорово попил! Учись вот... Мальчик молчал, должно быть, думая, чему можно учиться в этом рассказе. И его спутник тоже молчал. Так прошли сажен десять... — Мальчик! — вдруг тихо и просительно начал бывший лакей и почему-то оборвался. — А? — И мальчик, шагавший задумчиво и неторопливо, приподнял голову. — Вот что, мальчик... Дал бы ты мне немного милостыни-то? а?.. — Ишь ты! — сказал мальчик, сухо усмехаясь. Потом он оттолкнулся в сторону от спутника и, весь съёжившись, встал у тумбочки, облокотясь на неё и с усмешкой недоверчивого ожидания глядя на своего собеседника. Тот — тоже остановился и зачем-то поправил рваный картуз на своей голове, не переставая говорить: — Ты рассуди, милый... Отдашь ты деньги своей скаредной тётке. Ну, что ей?.. Пропьёт ведь.. А избить тебя — изобьёт, так ты лучше сам первый сделай ей на зло. А я бы поесть купил чего... И выпил бы тоже, за три копейки, например. Давно я не пил. Ни капельки не пил, брат! — с дрожью в голосе закончил он... Мальчик вдруг пошёл прочь от него через дорогу на другую сторону улицы. Когда он, колыхаясь на изогнутых рахитом ногах и выпятив вперёд свой острый горб, вошёл в полосу света от фонаря, — на мостовую легла чёрная уродливая тень, легла и исчезла, точно влажная земля растворила и впитала её в себя. У панели он встал и оглянулся на лакея, смотревшего ему вслед, вытянув шею... — Не дашь? — раздалось на улице безнадёжно, укоряюще и робко. Раздалось и замерло среди тяжёлых зданий, холодно смотревших друг на друга светлыми пятнами окон, похожими по своему тусклому блеску на глаза слепцов. Лакей нерешительно тоже стал переходить улицу. — Изобьёт уж больно, коли мало-то принесёшь... — задумчиво произнёс маленький горбун навстречу ему. — Да ты немного! — чуть не шёпотом говорил лакей. — Дай пятак, и будет с меня! За три выпью, а на две хлеба съем... а? Горбун поднёс руки к своему лицу и стал пристально смотреть в них. И тоже что-то шептал. Послышался звон медных монет. - Пять... три... восемь... семишник... Давай пополам! Чёрт с ней. Пусть её лопнет со зла. Вздует, так вздует... Айда! На-ка! Одиннадцать все! — с удовольствием сказал он, протягивая руку. — Ах ты! Вот мне... и праздник! Спасибо, брат! Вот так — ты! Н-ну! Как я теперь хвачу за пять? Ах ты, цыплёнок! — радостно и смущённо забормотал лакей... И вдруг он странно изогнулся и сорвался с места так быстро, как будто его больно ударили по животу... Горбун отшатнулся в сторону от него. Но он уже исчез, припрыгивая на ходу. Мальчик посмотрел ему вслед и молча пошёл по улице в сторону, противоположную той, где исчез лакей. Скоро и сам он исчез во тьме улицы. А на улице было пустынно и темно, и всё так же равнодушно и холодно большие белые дома смотрели друг на друга своими слепыми стеклянными глазами... И всё кругом было тихо и печально.
1895 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые напечатано в "Самарской газете", 1895, номер 62, 19 марта, в серии рассказов "Теневые картинки". В собрания сочинений не включалось. Печатается по тексту "Самарской газеты".