Палач
Палач




Начальник нижегородского охранного отделения Грешнер был поэт, его стихи печатались в консервативных журналах и, кажется, в "Ниве" или "Родине". Помню несколько строк: Вылезает тоска из-за печи, Изо всех вылезает дверей, Но, хотя она душу калечит, С нею все-таки жить веселей. Без тоски мне совсем одиноко, Как земле без людей и зверей... В альбом одной дамы он написал эротическое стихотворение: Перед парадной дверью дома cтоит мальчишка лет семи. Что в нем так странно мне знакомо? Да - это я же, черт возьми! Дальше начинались уподобления и аллегории неудобосказуемые. Грешнера застрелил девятнадцатилетний юноша Александр Никифоров, сын известного в свое время "толстовца" Льва Никифорова, человека очень драматической судьбы: у него было четыре сына, и все погибли один за другим. Старший, социал-демократ, измученный тюрьмами и ссылкой, умер от болезни сердца, один сжег себя, облив керосином, один отравился, а младшего, Сашу, повесили за убийство Грешнера. Он убил его днем, на улице, почти у двери охранного отделения; Грешнер шел под руку с дамой. Саша догнал его, крикнул: - Эй, жандарм! И, когда Грешнер обернулся на крик, Никифоров выстрелил в лицо и в грудь ему. Сашу тотчас поймали и осудили на смерть, но никто из уголовных нижегородской тюрьмы не согласился взять на себя гнусное дело палача. Тогда полицейский пристав Пуаре, бывший повар губернатора Баранова, хвастун и пьяница - он называл себя родным братом известного карикатуриста Каран д'Аш'а - склонил за двадцать пять рублей птицелова Гришку Меркулова повесить Сашу. Гришка был тоже пьяный человек, лет тридцати пяти, длинный, тощий, жилистый, на его лошадиной челюсти росли кустики темной шерсти, из-под колючих бровей мечтательно смотрели полусонные глаза. Повесив Никифорова, он купил красный шарф, обмотал им свою длинную шею с огромным кадыком, перестал пить водку и начал как-то особенно солидно и гулко покашливать. Приятели спрашивают его: - Ты что, Гришка, важничаешь? Он объяснил: - Нанят я для тайного дела в пользу государства! Но когда он проговорился кому-то, что повесил человека, приятели отшатнулись от него и даже побили Гришку. Тогда он обратился к приставу охранного отделения Кевдину с просьбою разрешить ему носить красный кафтан и штаны с красными лампасами. - Чтобы штатские люди понимали, кто я, и боялись трогать меня погаными руками, как я - искоренитель злодеев. Кевдин сосватал его еще на какие-то убийства, Гришка ездил в Москву, там кого-то вешал и окончательно убедился в своей значительности. Но, возвратясь в Нижний, он явился к доктору Смирнову, окулисту и "черносотенцу", и пожаловался, что у него, Гришки, на груди, под кожей вздулся "воздушный пузырь" и тянет его вверх. - Так сильно тянет, что я едва держусь на земле и должен хвататься за что-нибудь, чтобы не подпрыгивать, на смех людям. Случилось это после того, как я подвесил какого-то злодея, в груди у меня екнуло и начало вздуваться. А теперь так стало, что я даже спать не могу, тянет меня по ночам к потолку - что хошь делай! Всю одежду, какая есть, я наваливаю на себя, даже кирпичи кладу в рукава и карманы, чтобы тяжелее было, - не помогает. Стол накладывал на грудь и живот, за ноги привязывал себя к кровати - все равно, тянет вверх. Покорнейше прошу взрезать мне кожу и выпустить воздух этот, а то я скоро совсем лишусь хода по земле. Доктор посоветовал ему идти в психиатрическую больницу, но Гришка сердито отказался. - Это у меня грудное, а не головное... Вскоре он, упав с крыши, переломил себе позвоночник, разбил голову и, умирая, спрашивал доктора Нифонта Долгопо-лова: - Хоронить меня будут - с музыкой? А за несколько минут до смерти пробормотал, вздохнув: - Ну вот, возношусь...