Миша
Миша




Миша был мальчик-непоседа, ему всегда хотелось что-нибудь делать, и, если его не отпускали гулять, он целый день вертелся, как волчок, под ногами взрослых. Каждому мальчику и девочке хорошо известно, что взрослые - народ, всегда занятый какими-то скучными делами, поэтому они ужасно часто говорят маленьким: «Не мешайте!» Мише особенно часто приходилось слышать это слово и от мамы, которая вечно была занята делами, и от папы, который целые дни сидел у себя в кабинете, сочиняя разные книжки, очень большие и, должно быть, скучные, - Мише не давали читать эти книжки. Мама была очень хорошая, точно куколка, и папа тоже, но он был похож не на куклу, а на индейца. Вот однажды перед весной, когда погода испортилась, каждый день шёл дождь и снег, гулять было нельзя и Миша особенно усердно мешал папе с мамой заниматься делами, папа спросил его: - Слушай, Миша, тебе очень скучно? - Как арифметика! - сказал Миша. - Ну, возьми вот эту тетрадку и записывай в неё всё интересное, что с тобой случится, понимаешь? Это называется: «дневник». Ты будешь вести дневник! Миша взял тетрадку и спросил: - А что случится интересное? - Я же не знаю! - сказал папа, закуривая папироску. - А почему не знаешь? - Потому что когда я был маленький, то плохо учился и ко всем приставал с глупыми вопросами, а сам ни о чём не думал, - понял? Ну, иди! Миша понял, что папа намекает на него и не желает говорить с ним; он хотел обидеться, Миша, да уж очень хорошие глаза были у папы. Он только спросил: - А кто будет делать интересное? - Ты сам, - ответил папа. - Уходи, пожалуйста, не мешай! Миша ушёл в свою комнату, разложил тетрадку на столе и, подумав, написал на первой странице: «Ето дневник. Папа дал мне хоршую тетрадку. Если я буду писать в нее что хочу, так будет интересное». Написал, посидел немножко, осмотрел комнату, - всё в ней такое знакомое. Он встал и отправился к папе. Папа встретил его нелюбезно. - Ты, брат, опять явился? - Смотри, - сказал Миша, подавая тетрадку, - вот я уж написал. Так надо? - Так, так, - торопливо сказал папа. - Только «это» пишется через «э», и не «хоршую», а «хорошую», - иди! - А что надо ещё писать? - спросил Миша, подумав. - Всё, что хочешь! Выдумай что-нибудь и пиши... стихи пиши! - Которые стихи? - Не которые, а сам сочини! Отстань, приставала! Папа взял его за руку, вывел за дверь и плотно закрыл её. Это уж было невежливо, и теперь Миша обиделся. Придя к себе, он снова сел за стол, развернул тетрадь и стал думать: «И чего бы ещё написать?» Было скучно. Мама считает бельё в столовой; в кухню, где всегда интересно, не велят ходить, а на улице - дождь и туман. Было утро, четверть десятого, Миша посмотрел на часы и вдруг тихонько усмехнулся, а потом написал: На стене висят часы, У них стрелки, как усы. Он очень обрадовался, что у него вышли стихи; вскочил и побежал в столовую, крича: - Мам, мам, я стихи сочинил, смотри-ка! - Девять, - сказала мама, перекладывая салфетки. - Не мешай. Десять, одиннадцать... Миша обнял её одной рукой за шею, а другой поднёс тетрадку прямо к носу ей. - Да мама же! Ты посмотри... -Двенадцать, - о, господи! Ты меня свалишь на пол... Она всё-таки взяла тетрадку, прочитала стихи и огорчила Мишу, сказав: - Ну, это, наверное, папа тебе подсказал, а во-вторых, «на стене» пишется через «ять» в обоих случаях. - И в стихах через «ять»? - печально спросил Миша. - Да, да, в стихах, - не мешай мне, пожалуйста; иди, занимайся! - Чем? - Ах! Ну, пиши стихи дальше... - А как надобно дальше? - Придумай сам. Ну, висят часы, они тикают звучно... и ещё что-нибудь, вот и будут стихи. - Хорошо, - сказал Миша и покорно ушёл к себе. Там он написал о часах мамины слова: Часы тикают звучно, но дальше ничего не мог придумать, а уж как старался, даже подбородок себе выпачкал чернилами, не только пальцы. И вдруг, - как будто кто-то подсказал ему, - он придумал четвёртую строку: А мне всё-таки скучно! Это правда: Мише было очень скучно, но когда он написал четвёртую строку, то ему от радости даже жарко стало. Он вскочил и стремглав помчался к папе, но папа - хитрый человек! - запер дверь кабинета. Миша постучал. - Кто там? - спросил папа из-за двери. - Открой скорее, - горячо сказал Миша, - это я. Я стихи написал, очень ловко. - Поздравляю, продолжай, - пробормотал папа. - Так я хочу прочитать тебе! - После прочитаешь... - Я сейчас хочу! - Мишка, отстань! Миша наклонился к скважине дверного замка и прочитал стихи, но вышло так, как будто он в колодец кричал, - папа не ответил ему. Это окончательно обидело Мишу, он снова тихонько ушёл в свою комнату, минуту постоял у окна, прижав лоб к холодному стеклу, а потом сел за стол и начал писать то, что думал. «Папа обманул меня, что если писать дневник, так будет интересно, - ничего не будет. Это он, чтобы я ему не мешал. Уж я знаю. Когда мама сердится, он называет маму злая курица, а сам тоже. Вчера я играл в кегли его серебряным портсигаром, так он рассердился получше мамы. А сам говорит. Они оба такие. Когда Нина Петровна, которая поёт, разбила чашку, так они сказали: это ничего и пустяки, а когда я чего-нибудь разбиваю, так они говорят сто слов». Вспомнив, как несправедливо обращаются с ним папа и мама, Миша едва не заплакал, так жалко ему стало и себя и папу с мамой; оба они такие хорошие, а с ним не умеют хорошо вести себя. Он встал и снова подошёл к окну: на карнизе сидел, ощипываясь, мокрый воробей. Миша долго смотрел, как он прихорашивается, разглаживая жёлтым носом русые свои перья, около носа они заершились у него, точно усы у папы. Потом Миша подумал стихами: Ножки у птички Тонкие, как спички. Глазки - точно бусинки, Русенькие усики. Дальше стихами не думалось, но и этого было достаточно. Миша почувствовал гордость собою, подбежал к столу, записал стихи и приписал ещё: «Стихи писать очень просто, нужно только посмотреть на что-нибудь, вот и всё, а они уж сами сложатся. Пускай папа не форсит, я тоже захочу, так буду писать книжки, да ещё стихами. Научусь ставить знаки препинания и «ять» где надо, вот и буду. Рама, мама, упряма, дама. Из этого тоже можно сделать стихи, а я не хочу. Я не буду писать стихи и дневник тоже. Если вам не интересно, так и мне тоже, и не надо заставлять меня писать. И, пожалуйста, не приставайте ко мне». Мише стало так грустно, что он чуть-чуть не заплакал, но в это время пришла учительница Ксения Ивановна, маленькая, румяная, с жемчужными капельками тумана на бровях. - Здравствуй, - сказала она. - Отчего ты такой надутый? Миша важно нахмурил брови: - Не мешайте мне! - проговорил он папиным голосом и написал в тетрадке: «Папа называет учительницу курносенькой девчушкой и что ей ещё надо в куклы играть». - Что с тобой? - удивилась учительница, растирая кукольными лапками свои розовые щёки. - Что ты пишешь? - Нельзя сказать, - ответил Миша. - Это папа велел написать дневник и всё интересное, о чём я думаю. Обо всём. - Что же ты придумал интересного? - спросила учительница, заглянув в тетрадку. - Ещё ничего нет, только стихи, - сказал Миша. - Ошибок-то, ошибок! - воскликнула учительница. - Стихи, да. Ну, это, конечно, папа сочинил, а не ты... Миша снова обиделся: что такое? Никто не верит ему! И сказал учительнице: - Если так, тогда я не буду заниматься! - Это почему-с? - Потому, что не буду! Тут учительница прочитала то, что Миша написал о ней, покраснела, взглянула в зеркало и тоже обиделась: - Ах ты, и про меня написал, вот как! Это правда, что папа говорит? - Вы думаете, он вас боится? - спросил Миша. Учительница подумала, ещё раз взглянула в зеркало и сказала: - Так не хочешь заниматься? - Нет. - Хорошо. Пойду спрошу, как посмотрит на это мама. Она ушла. Миша посмотрел вслед ей и стал писать: «Я накапризничал Ксении Ивановне, как мама папе, пусть она не пристаёт и не мешает. Если меня никто не любит, то всё равно. Потом я извинюсь перед учительницей и тоже запишу в тетрадку. И буду писать целый день, как папа, и никто меня не увидит. И обедать не буду никогда, даже когда на сладкое печёные яблоки. Не буду ночью спать, всё пишу-пишу, и пусть мама утром говорит мне, как папе, что я изведусь и у меня будут нервы. И плачет. А мне всё равно. Если меня никто не любит, так уж всё равно». Он едва успел дописать, как в комнату вошла мама с Ксенией Ивановной; мама молча взяла у него тетрадку, и её милые глаза, улыбаясь, стали читать Мишины мысли. - Господи, - тихонько воскликнула она. - Ах, какой... Нет, это нужно показать отцу! Она ушла с тетрадкой в руках. «Накажут!» - подумал Миша и спросил учительницу: - Наябедничали? - Но если ты не слушаешься... - Я не лошадь, чтобы слушаться... - Миша! - вскричала учительница, но Миша сердито продолжал: - Я не могу учиться и думать обо всём и всё записывать... Он мог бы сказать ещё многое, но вошла горничная и сказала, что его зовёт папа. - Слушай-ка, брат! - заговорил папа, придерживая ладонью усы, чтобы они не шевелились, а в другой руке зажав Мишину тетрадку, - поди-ка сюда! Папины серые глаза светились весело, а мама лежала на диване, уткнув голову в кучу маленьких подушек, и плечи её дрожали, как будто она смеялась. «Не накажут», - догадался Миша. Папа поставил его перед собой, сжал коленями и, приподняв пальцем Мишин подбородок, спросил: - Ты капризничаешь, да? - Да, капризничаю, - сознался Миша. - А зачем это? - Так. - Ну, всё-таки зачем? - Да я не знаю, - сказал Миша, подумав. - Ты не обращаешь на меня внимания, мама тоже не обращает, и учительница тоже... нет, она не тоже, - она пристаёт! - Ты обиделся? - тихонько спросил папа. - Ну да, обиделся, конечно... - А ты не обижайся! - дружески посоветовал папа. - Это не я тебя обижаю и не мама, - видишь, она хохочет тихонько, валяясь на диване? И мне тоже смешно, да я уж потом похохочу... - А почему смешно? - спросил Миша. - Я тебе скажу почему, только после. - Нет, почему? - настаивал Миша. - Да, видишь ли, ты у нас очень смешной! - Ну-у, - недоверчиво сказал Миша. Папа посадил его на колени себе и сказал, пощекотав за ухом: - Давай говорить серьёзно, ладно? - Ладно, - согласился Миша и нахмурил брови. - Никто тебя не обижал, это плохая погода обижает тебя, понял? Была бы хорошая погода, солнце, весна, ты бы гулял, и всё было бы хорошо! А в дневнике ты чепуху написал... - Сам велел, - сказал Миша, пожимая плечами. - Ну, брат, чепуху писать я тебя не просил! - Может, не просил, - согласился Миша. - Я уж не помню. А у меня чепуха вышла? - Вышла, брат! - сказал папа, качая головой. - А у тебя, когда ты пишешь, тоже чепуха выходит? - спросил Миша. Мама вскочила с дивана и убежала, точно у неё кофе перекипел, она даже зафыркала, как фыркает кипящий кофейник. Миша понял, что это она смеётся, но только не хочет показать, что ей смешно. Эти взрослые - тоже порядочные притворяшки. Папе тоже хотелось смеяться, он надул щёки докрасна, ощетинил усы и фыркал носом. - У меня, - сказал он, - тоже иногда чепуха выходит. Это очень трудно - писать, чтобы всё было хорошо и правдиво. Стишки ты придумал неплохо, а всё остальное не годится. - Почему? - спросил Миша. - Сердито очень. Ты у меня - критик, а я не знал этого, - ты всех критикуешь. Это нужно начинать с себя самого, ты сначала себя хорошенько раскритикуй. А то и этого не надо, давай лучше бросим писать дневник. Раскрашивая красным и синим карандашом папину бумагу, Миша сказал: - Давай бросим, а то это тоже скучно, как учиться. Только ты сам ведь выдумал это, - ты сказал: «Пиши, будет интересно». Я и стал писать, а ничего не случилось. Слушай-ка, можно сегодня не учиться? - Почему? - спросил папа. - Я лучше почитаю с Ксенией Ивановной. - Можно не учиться, - весело согласился папа. - Только нам с тобой надобно извиниться перед учительницей, а то мы наговорили и написали про неё не... ладно! Папа встал и, ведя Мишу за руку в его комнату, тихонько сказал: - Конечно, это правда, что она немножко курносенькая, но лучше не напоминать ей об этом. Этого, брат, не исправишь словами, и нос на всю жизнь даётся тот или иной. Вот у тебя веснушки на носу и по всей рожице, - ладно ли будет, если я тебя стану звать пёстреньким? - Неладно, - согласился Миша. На этом и кончается благополучная история о том, как Миша писал дневник.
1917 г.