Быт
Быт




...В стеклянном небе ожесточенно сверкает солнце июльского полудня. Город задохнулся в жаре, онемел, молчит, лишь изредка возникают неясные звуки, бредовые слова. Гнусавенький фальцет задумчиво тянет песню: Над серебряной рекой В золотом песочке Я девчонки молодой Всё искал следочки... Густой голос сердито спрашивает: — Куда вас, под утро, гоняли? — Расстреливать. — Многих ли? — Трех. — Мычали? — Зачем? — Без крику, значит? — Они — без капризу. У них тоже своя дисциплина: набедовал и — становись к расчету. — Господа? — Будто — нет. Крестились. — Стало быть — простяки. Минута молчания, потом снова заныл фальцет: Ясный месяц — укажи... — Ты — стрелял? — А — как же... Иде она гуля-ала... Густой голос насмешливо говорит: — Про девчонок вот поешь, а рубаху сам чинишь. Обормот... — Погоди, будет и девчонка. Все будет... Тихий ветер, расскажи, О чем р-размышляла... ...Колонны зала украшены кумачом и нежной зеленью березовых ветвей. Сквозь узоры листьев блестят золотые буквы, слагаясь в слова: «Пролетарии... Да здравствует...» В открытые окна свежо дышит весна, видны черные деревья и звезды над ними. В углу зала черный человек, изогнув тонкую шею, колотит длинными руками по клавишам рояля. По полу скользят, извиваясь, матросы и рабочие, обняв разноцветных девиц, гулко шаркая ногами, притопывая. Дьявольски шумно, неистово весело. — Гранд-ром, черти! — с отчаянием орет великан-юноша, в белых башмаках и синей рубахе, вихрастый, со шрамом на лбу и на щеке. — Стой, — не гранд-ром, а — как его? Хватайся за руки, кругом — мар-рш! Образуется визгливый хоровод, кружится вихрь разноцветных пятен, гудит пол под ударами каблуков, тревожно позванивает хрусталь огромной люстры. За колонной, под складками багряного знамени, приютилась отплясавшая пара: гологрудый, широкоплечий матрос, рябой и рыжий, с ним — кудрявенькая барышня в голубом. Серенькие глаза ее удивленно блестят, — должно быть, еще впервые так покорно сгибается пред нею большой такой зверюга, заглядывая в фарфоровое личико ее добрыми круглыми глазами. Она обмахивается беленьким платочком и часто мигает, ей, видимо, и страшно и приятно. — Ольга Степановна, позвольте снова задеть ваше религиозное чувство... — Ой, погодите, жарко... — Нет, все-таки! Хорошо: допустим, это — бог! Ну, ведь бог — штучка воображаемая, а я — реальный факт, однако как будто не существующий для вас. — Вовсе — нет... — Позвольте! Разве это мне не обидно? Предмет воображения заводит вас в пустоту неизвестности и в беспомощность, а перед вами человек, готовый хоть куда ради милой вашей души... — Р-равняйсь по дамам! — грозно командует великан, подняв руку над головою. — Беги восьмерками вокруг колонов! — Пожалуйте, Ольга Степановна... Он подхватывает барышню так, что ноги ее, оторвавшись от пола, мелькают в воздухе, и бросается с нею в пестрый, шумный вихрь пляски. Потом она, задыхаясь, сидит на подоконнике, а он, стоя пред нею, вполголоса, очень убедительно говорит: — Конечно, мы — люди нового характера, народ прямой, однако ж мы не звери, не черти... — Разве я говорю что-нибудь подобное? Ничего подобного... — Позвольте! Если вы обязательно желаете венчаться в церкви, то, конечно, это пустяки, однако товарищи могут смеяться надо мной... — А вы не говорите никому... — Тихонько? Даже и на этот поступок против атеизма я готов ради милой вашей души; однако ж, Ольга Степановна, лучше будет, ежели мы начнем привыкать к атеизму, ей-богу! Жить надо, Ольга Степановна, на свои средства, без страха, и — вообще довольно боялись! Теперь никого не надо бояться, кроме как самого себя. Вы — что, товарищ? Вы, собственно, чего желаете? Может быть, этого? Медленно поднимается в воздухе кулак, объемом с полупудовую гирю. А на средине зала неистово кричит главнокомандующий танцами, великан: — Отступление от барышень на два шага и поклон,— р-раз, два-а! Барышни выбирают кавалеров, кому который нравится, — без стеснения...